Copyright 2010 © All rights reserved. Design by www.melina-design.com
Поэзия - свет души человеческой...
Юлия Варшам
Exclusive Poetry Collection
Главная.Поэзия.Биография.Услуги.Рус. Писатели.Статьи.Арм. Писатели.
Главная.
Биография.
Поэзия.
Услуги.
Статьи.
Зар. Писатели.
Ссылки.
Контакты.
 
Афанасий Афанасьевич Фет
(1820-1892)
(продолжение, часть четвертая)

  Фет стремится перекинуть мост от этого состояния ко всему миру, установить связь данного момента с жизнью, в конце концов, в ее космическом значении. Ощущение глубины, пространства, дали, характерное уже для раннего Фета, все более переходит в ощущение бесконечности и если не наполняется собственно философским смыслом, то будет наводить на него. Это-то искусство «всесимпатии», если воспользоваться термином Томаса Манна, и сообщает основной интерес его поэзии, становится главным «типизирующим» началом в ней. Его чувства, настроение способны замкнуться на все в мире (мы уже говорили, что мир социальной жизни, скажем, стихия разума, даже просто существование других людей исключается, но это-то и обеспечивает особую самозабвенность его лирики), слиться с природой. Именно это качество восхищало Тютчева, писавшего Фету:

Великой матерью любимый,
Стократ завидней твой удел;
Не раз под оболочкой зримой
Ты самоё ее узрел...

Здесь лежит и объяснение любовной лирики Фета, которая не просто любовная лирика. Любовь Фета природна. Но эта любовь природна не только потому прежде всего, что она чувственна, хотя ее обвиняли даже в эротизме. Однако в данном случае непонимание Фета возникает не только как следствие эстетической глухоты либо предвзятости, но и отражает особенности системы самого поэта. Люди у Фета, мы говорили, живут как природа, а природа как люди. И это уже не обычная в литературе очеловеченность, одушевление, олицетворение и т. д. У Фета природа не просто одухотворена, она живет не вообще как че ловек, а как человек именно в этот интимный момент, этим сиюминутным состоянием и напряжением, подчас прямо замещая его. Очеловеченность тютчевского «Фонтана» при всей конкретности описания зиждется на общем сравнений со «смертной мысли» водометом, водомет у Фета живет в унисон с человеком, его порывом этой минуты:

Вот месяц всплыл в своем сияньи дивном
На высоты, И водомет в лобзаньи непрерывном, -
О, где же ты?

То же:

Дышат лип верхушки
Негою отрадной,
А углы подушки
Влагою прохладной.

Мир природы живет интимной жизнью, а интимная жизнь получает санкцию всеприродного существования.

Я жду... Вот повеяло с юга;
Тепло мне стоять и идти;
Звезда покатилась на запад...
Прости, золотая, прости!

Это финал стихотворения «Я жду...», третья в нем строфа с уже трехкратным повторением «я жду» и с разрешающим напряженное ожидание падением звезды. Опять природа и человеческая жизнь сопрягаются узами бесконечно многозначных смыслов: скажем, прощание со звездой (эпитет «золотая» заставляет воспринимать именно так) ощущается и как прощание с ней (эпитет может быть отнесен и к ней), не приходящей, не пришедшей... Она не просто уподоблена звезде, их уже невозможно отделить друг от Друга.
Многозначность, которая сравнительно легко принимается современным читателем, воспитанным на поэзии XX века, с большим трудом воспринималась современниками Фета. Разбирая стихотворение «Качаяся, звезды мигали лучами...», Полонский. возмущенно писал автору: «И там в глубине...» - да тут целых три глубины: глубина неба, глубина моря - и глубина твоей души - я полагаю, что ты тут говоришь о глубине души твоей». «Неопределенность содержания в нем доведена до последней крайности... - цитируя прекрасное стихотворение «Жди ясного на завтра дня...», негодовал Б. Алмазов. - Что же это, наконец, такое?» А вот что писал Дружинин в своих «Письмах иногороднего подписчика» о стихотворении «В долгие ночи»: «...Стихотворение г. Фета своей отчаянной запутанностью и темнотою превосходит почти все, когда-либо написанное в таком роде на российском диалекте!»
Поэт, так смело «заключавший» от частного к общему, хотя и отделял сферы поэтического, но в самих этих сферах должен был стать на путь смещения привычных представлений о поэтическом:

Густая крапива
Шумит под окном,
Зеленая ива
Повисла шатром;

Веселые лодки
В дали голубой;
Железо решетки
Визжит под пилой.


Стихотворение характерно как раз необычайной решительностью перехода от самого низкого, самого близкого (крапива под окном) к самому дальнему и высокому (даль, море, свобода) и обратно. Оно все держится на совмещении этих двух планов. Среднего нет. Среднее звено вообще у Фета обычно выпадает. То же происходит и в лирике любви Фета, где мы никогда не видим ее, характер, человека, ничего от того, что предполагает характер и что общение с человеком, с характером несет. Она у Фета очень конкретна (с запахом волос, с шорохом платья, влево бегущим пробором), предельно конкретны переживания, с ней связанные, но она и эти переживания лишь повод, предлог прорваться ко всеобщему, мировому, природному помимо ее как человеческой определенности. В стихах «Псевдопоэту», очевидно, обращенных к Некрасову, Фет упрекнул его в «несвободе»:

Влача по прихоти народа
В грязи низкопоклонный стих,
Ты слова гордого свобода
Ни разу сердцем не постиг.


Не возносился богомольно
Ты в ту свежеющую мглу,
Где беззаветно лишь привольно
Свободной песне да орлу.

Не будем пускаться в моральные сентенции по поводу низкопоклонства самого Фета перед сильными мира сего. «Это же в жизни Шеншина», - возразил бы на это Фет, хотя Фет скверных и льстивых стихов тем же сильным написал немало.
Но в стихах «Псевдопоэту» у самого Фета слишком много ожесточения для свободного отношения к миру, И ожесточение это не случайно. В нем не только неприятие человека другой партии, иного социального лагеря. Стихи эти писались в 1866 году, а 60-е годы, особенно вторая их половина, время кризисное в развитии Фета. Одним из первых указал на опасность, которой была чревата позиция «певчей птицы», Некрасов, вполне видевший в свое время силу именно такой позиции Фета. А. Я. Панаева вспоминает: «Фет задумал издать полное собрание своих стихов и дал Тургеневу и Некрасову carte blanche выкинуть те стихотворения из старого издания, которые они найдут плохими. У Некрасова с Тургеневым по этому поводу происходили частые споры. Некрасов находил ненужным выбрасывать некоторые стихотворения, а Тургенев настаивал. Очень хорошо помню, как Тургенев горячо доказывал Некрасову, что в одной строфе стихотворения: «...не знаю сам, что буду петь, - но только песня зреет!» Фет изобличил свои телячьи мозги». В 1866 году Некрасов печатно высказался по тому же самому поводу уже иронически; «У нас, как известно, водятся поэты трех родов: такие, которые «сами не знают, что будут петь», по меткому выражению их родоначальника, г. Фета. Это, так сказать, птицы-певчие» 2.
Шестидесятые годы несли новое, сложное ощущение жизни, и нужен был новый метод для выражения ее радостей и ее печалей, прежде всего эпос. Некрасов-лирик мог успешно творить в 60-е годы именно потому, что он стал Одним из создателей русского эпоса этой поры, именна-эпоса, а не только поэм, которые писал и ранее. Жизнь входила в литературу в объеме, в каком никогда не входила в нее раньше, да, пожалуй, и позднее тоже. Достаточно сказать, что это вредя создания «Войны и мира». Именно в 6O-e годы Некрасов напишет «Зеленый Шум», по гармоничности, близости к природе, может быть, наиболее родственное Фету и все же для самого Фета невозможное произведение.


Главная.
Биография.
Поэзия.
Услуги.
Статьи.
Зар. Писатели.
Ссылки.
Контакты.
- 1 - 2 - 3 - 5 - 6 -