Copyright 2010 © All rights reserved. Design by www.melina-design.com
Поэзия - свет души человеческой...
Юлия Варшам
Exclusive Poetry Collection
Главная.Поэзия.Биография.Услуги.Рус. Писатели.Статьи.Арм. Писатели.
Главная.
Статьи.
Зар. Писатели.
Ссылки.
Контакты.
 
Николай Алексеевич Некрасов
1821-1878

  В работе над поэмой Некрасов действительно опирался на «Записки» Марии Николаевны Волконской. Правда, «Записки» эти были опубликованы впервые лишь в 1904 году. Но Некрасов знал их. Хранивший «Записки» сын Волконской — М. С. Волконский по просьбе поэта летом 1872 года в течение нескольких вечеров читал этот редкий документ эпохи Некрасову, тут же переводя его: записи княгини были сделаны по-французски. В дальнейшем Волконский расска зал о потрясении, которое испытал поэт: «Вспоминаю, как при этом Николай Алексеевич по нескольку раз в вечер вскакивал со словами: «Довольно, не могу», бежал к камину, садился к нему и, схватясь руками за голову, плакал, как ребенок».
В своей поэме Некрасов не только следовал фактам, изложенным в «Записках», но стремился передать их тон, который сам называл полным «безыскусственной прелести». Для этого потребовался и другой стих. Быстрый, напряженный, столь характерный для романтической поэмы ямб, которым написана «Княгиня Трубецкая», сменился во второй поэме гораздо более спокойным, разговорным амфибрахием, а рассказ от первого лица определил глубокий задушевный лиризм повествования и сообщил ему особую достоверность личного свидетельства. Сама форма произведения - семейные воспоминания - позволила поэту с большой полнотой воссоздать характер героини, проследить ее жизнь. Сюжет развертывается как хронологически последовательные события: родительский дом, воспитание, замужество, борьба за право уехать в ссылку к мужу-декабристу... — все это нарисовано в бытовой и исторической достоверности. «Княгиня Трубецкая» обрывалась на кульминационном взрыве, когда старик губернатор, буквально пытавший героиню, кричит, потрясенный ее стойкостью: Я не могу, я не хочу
Тиранить больше вас... Я вас в три дня туда домчу...
Эй! запрягать сейчас!..
Тот факт, что в финале «Княгини Волконской» происходит встреча Волконской с Трубецкой и, наконец, свидание с ссыльными, придает сюжетную завершенность обеим поэмам и произведению в целом. И, может быть, самое главное в поэмах — это динамика характеров героинь и особенно княгини Волконской, становление и даже перестройка их духовного мира, выход к подлинным ценностям бытия. С. Н. Раевская возмущалась: «Рассказ, который он (Некрасов. — Н. С.) вкладывает в уста моей сестры, был бы вполне уместен в устах какой-нибудь мужички». Но Некрасов не искажал исторической правды. Он выявлял (опираясь, кстати сказать, на «Записки» самой М. Н. Волконской) ту широту исторической правды, ту ее значимость, которая превращала «декабристок» в «русских женщин». Княгиня Волконская в поэме, не переставая быть княгиней, становилась «мужичкой», способной на такое слово:

Быть может, вам хочется дальше читать,
просится слово из груди! Помедлим немного.
Хочу я сказать Спасибо вам, русские люди!
Пусть много скорбей тебе пало на часть,
Ты делишь чужие печали,
И где мои слезы готовы упасть,
Твои уж давно там упали!..
Ты любишь несчастного, русский народ!
Страдания нас породнили...

«...Самоотвержение, высказанное ими, — писал о декабристках Некрасов, — останется навсегда свидетельством великих душевных сил, присущих русской женщине...» Породненность в страдании, самоотвержение, великие душевные силы — вот что роднит «величавую славянку» Дарью и «мужичку» Марию Волконскую.
Новые тенденции проявляются в поздней лирике Некрасова. Лирика Некрасова семидесятых годов, более чем когда-либо, несет настроение сомнений, тревоги, подчас она даже пессимистична. Все чаще образ мира как крестьянского жизнеустройства вытесняется образом мира как общего миропорядка. Масштабы, которыми меряется жизнь, поистине становятся глобальными. Позднюю лирику Некрасова проникает ощущение общего неблагополучия и катастрофичности. В его стихах появляется стремление к максимальной обобщенности, желание осмыслить мир в целом, и как следствие этого — тяга к исчерпывающей афористичности, к всеохватывающей формуле:
Дни идут... Все так же воздух душен, Дряхлый мир — на роковом пути... Человек — до ужаса бездушен, Слабому спасенья не найти!
Отталкиваясь от конкретных впечатлений и фактов, поэт устремляется к философскому осмыслению "жизни:

Страшный год!
Газетное витийство И резня, проклятая резня!
Впечатленья кропи и убийства, Вы вконец измучили меня!
О любовь!—где все твои усилья?
Разум! — где плоды твоих трудов?
Жадный пир злодейства и насилья, Торжество картечи и штыков!
Этот год готовит и для внуков Семена раздора и войны.
В мире нет святых и кротких звуков, Нет любви, свободы, тишины!
Где вражда, где трусость роковая,
Мстящая — купаются в крови,
Стон стоит над миром, не смолкая...

«Мир... в мире... над миром...» — все время повторяет поэт. Некрасову в это время свойственно мыслить категориями мира. Вот почему его поэзию конца шестидесятых-семидесятых годов не всегда можно мерить мерками сороковых-пятидесятых и даже начала шестидесятых годов, нельзя упорно заключать ее и в рамки собственно народнической идеологии и литературы.
Ощущение «вселенского горя», мира в целом как мира «дряхлого», страшного, познание безысходности «рокового пути» приводят к новым тенденциям в некрасовском реализме. И здесь Некрасов достигает громадной художественной силы, подготавливая литературу нового времени, прежде всего поэзию Блока.
Интересно, в этом смысле стихотворение 1874 года «Утро». Сравнительно небольшое, оно стягивает многие сюжеты и образы предшествовавшего творчества Некрасова.
Стихотворение - у Некрасова - одно из самых мрачных. Мрачных произведений у поэта «мести и печали» всегда хватало. Как писал поэт Некрасов в стихах тех же лет «Уныние»: «Недуг не нов (но сила вся в размере)». Дело, впрочем, не только в размере. Здесь есть нечто новое во взгляде на жизнь и в том, как эта жизнь представлена. Некрасов сороковых — шестидесятых годов обычно воспринимает зло как конкретное, индивидуальное, будь то безоб¬разная сцена избиения лошади или надругательство над крепостным человеком. В семидесятые же годы зло обобщается, масштаб его укрупняется.
В «Утре» — картина «страшного мира», в котором все «заодно»: и нищая деревня, и город «не краше», и люди, и природа (погода, наводнение, пожар). Здесь у Некрасова как бы пропадают индивидуальные проявления зла и страдания, конкретные носители того и другого, к которым он всегда был так внимателен и восприимчив.
Интересно, что почти к каждой строке некрасовского «Утра» можно найти в его же произведениях соответствие — сюжет.
На позорную площадь кого-то Повезли — там уж ждут палачи—. и мы вспоминаем:
Вчерашний день, часу в шестом, Зашел я на Сенную; Там били женщину кнутом, Крестьянку молодую...
То, что было развернутой картиной, вызывавшей активную реакцию сочувствия, стало простой информацией, а человек исчез за этим «кого-то».
Проститутка домой на рассвете Поспешает, покинув постель...
Сколько поведал нам поэт об этих несчастных («Убогая и нарядная», «Еду ли ночью...», «Когда из мрака заблужденья...»), и всегда это была драма индивидуальная: Здесь же есть лишь упоминание проститутки, не задерживающее нашего внимания ни одним частным штрихом, обозначение всех их вообще, как обозначены и все вообще торгаши:
Торгаши просыпаются дружно И спешат за прилавки засесть.
И здесь нет обличения торгашей, только констатация:
Целый день им обмеривать нужно, Чтобы вечером сытно поесть. Чу! из крепости грянули пушки! Наводненье столнце грозит... Кто-то умер: на красной подушке Первой степени Анна лежит И «Анна» здесь не средство возвеличивания (ср. в «Секрете»: «Имею и Анну с короною», — самодовольно хвастается герой) и не предмет обличения (первая-то степень н делает ее особенно жалкой).
Дворник вора колотит — попался! Гонят стадо гусей на убой; Где-то в верхнем этаже раздался Выстрел — кто-то покончил с собой...
В первом стихотворении некрасовского цикла «На улице» — «Вор» — тоже изображена была сцена поимки вора:
Спеша на званый пир по улице прегрязной, Вчера был поражен я сценой безобразной: Торгаш, у коего украден был калач, Вздрогнув и побледнев, вдруг поднял вой и плач. И, бросясь от лотка, кричал: держите вора! И вор был окружен и остановлен скоро. Закушенный калач дрожал в его руке; Он был без саногов, в дырявом сюртуке; Лицо являло след недавнего недуга, Стыда, отчаянья, моленья и испуга...
Какую пристрастность и какое внимание к пойманному мы видим в этой резвернутой картине! Они находят выражение в предельной индивидуализации изображения. В «Утре» — сообщение равнодушное, едва ли не злорадное Дворник вора колотит — попался! «гонят стадо гусей на убой».

Главная.
Биография.
Поэзия.
Услуги.
Статьи.
Зар. Писатели.
Ссылки.
Контакты.
- 1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 12 -