Copyright 2010 © All rights reserved. Design by www.melina-design.com
Поэзия - свет души человеческой...
Юлия Варшам
Exclusive Poetry Collection
Главная.Поэзия.Биография.Услуги.Рус. Писатели.Статьи.Арм. Писатели.
Главная.
Биография.
Поэзия.
Услуги.
Статьи.
Зар. Писатели.
Ссылки.
Контакты.
 
Николай Алексеевич Некрасов
1821-1878

  В стихах Некрасова («...мужики, деревенские русские люди») появляется интонация высокого, эпического, поэмного склада. И сами конкретные мужики, подошедшие к данному подъезду, в таком поэтическом изображении уже теряют конкретность и единичность, а приобретают некую символическую всеобщность русского деревенского люда. За ними или, вернее, в них уже предстает как бы вся деревенская Русь, за которую они представительствуют, от лица которой они явились. И если вначале к подъезду подъезжал целый город холопский, то здесь к нему подошла как бы целая страна, крестьянская. Реальные приметы «загорелые лица и руки», «армячишка худой на плечах, по котомке на спинах согнутых» характеризуют их всех, любое определение приложимо к каждому. Ни один из группы не выделен. Мужиков несколько, но они сливаются в образ одного человека. Скажем, у всех «русые головы». Можно ли представить такое в живописи? Заключительные слова вне всякой бытовой достоверности: «Крест на шее и кровь на ногах...» Поэт уже не может сказать о крестах на шеях, как о котомках на спинах. Крест один на всех. «Крест на шее и кровь на ногах» — последняя примета, собравшая всю группу в один образ и придавшая образу почти символическую обобщенность страдания и подвижничества. В то же время символ этот совсем не отвлеченный, не бесплотный. Мужики не перестают быть и реальными мужиками в лаптях, прибредшими «из каких-нибудь дальних губерний».
Но поэтичность Некрасова чаще всего такова, что она одновременно оказывается нравственной характеристикой, моральным приговором; и здесь нравственность облечена в те формы, в которые народное сознание чаще всего ее тогда облекало, а именно в религиозные.
У Некрасова нет «чистой» религии. У него она скорее синоним народных или даже национальных черт: подвижничества, самоотвержения, способности к высокому страданию и социальному протесту. Вообще, и особенно в пятидесятые годы, отношение Некрасова к религии при совершенно бесспорном его мировоззренческом атеизме сложно. «Религия,—писал Маркс,— это вздох угнетенной твари, сердце бессердечного мира, подобно тому как она — дух бездушных порядков. Религия есть опиум народа» К Некрасов не может не прислушаться к вздоху угнетенных, где бы он ни рождался.
Отсюда сгущенность таких образов и в сцене с мужиками в «Размышлениях у парадного подъезда». Потому они и «помолились на церковь», потому у них и «крест на шее» — как бы символ мученического креста, который мужик в этой жизни нес (слово «мука» поэтом тоже здесь названо). Само дело, с которым пришли ходоки, охарактеризовано таким религиозно-истовым к нему отношением. То, что «некрасиво на взгляд», красиво по сути, красиво внутренней красотой и содержательностью. Как будто бы некрасивое и низкое (недаром оговорено, что «на взгляд» швейцара) оказывается прекрасным и высоким. И далее поэтическое повествование о мужиках продолжается в таком же и еще более высоком стиле:

...Постояв,
Развязали кошли пилигримы,
Но швейцар не пустил, скудной лепты не взяв,
И пошли они, солнцем палимы,
Повторяя: суди его бог!
Разводя безнадежно руками,
И, покуда я видеть их мог,
С непокрытыми шли головами...

Убогие крестьянские сумки и котомки названы — «кошли», скромное задабривание — швейцарские чаевые — «скудная лепта». Наконец, сами мужики названы «пилигримы», то есть религиозные путешественники, взявшие обет на служение; названы, может быть, чуть-чуть иронически. Впрочем, ирония почти незаметна и снята в дальнейшем развитии образа, ибо определение «пилигримы» находит продолжение, развертывается. Потому-то и появилось палящее солнце.
Сохранился рассказ жены Некрасова А. Я. Панаевой о том, как создавалось это некрасовское произведение. Однажды Некрасов увидел из окна своей квартиры, как крестьян, подошедших к дому напротив, отгоняли от подъезда дворники и полицейские. Крестьяне выглядели озябшими и промокшими: было осеннее петербургское утро, холодное и дождливое. У Некрасова же речь идет о палящем солнце. И не случайно. «Пилигримы» рифмуется с «солнцем палимы» не только внешним образом. Здесь есть внутренняя перекличка. Так на миг мелькнула перед нами картина жарких пустынь и бредущих под палящим солнцем паломников.
Со строгостью и цельностью почти скульптурной группы представшие в первой части произведения мужики — не только страдальцы, но и подвижники, они не только забиты, но и нравственно высоки. Это особенно явственно обнаруживается в контрасте с образом вельможи, нарисованным в тоже высокой, но уже сатирико-одической манере, восходящей к Державину и показывающей лишний раз, как широк творческий диапазон Некрасова, как углублен он в русскую поэтическую культуру.
Поэт вводит нас в иной и противоположный мир: в самих стихах эта, другая часть, отделена. Отделенность подчеркнута и резко изменившейся парной, рифмовкой, которая появилась в стихотворении впервые:

А владелец роскошных палат Еще сном был глубоким объят...
Ты, считающий жизнью завидною Упоение лестью бесстыдною..


За образом владельца роскошных палат стоит образ реального человека, или как говорят, прототип. О нем сообщил Чернышевский в одном из писем: «Могу сказать, что картина:
Созерцая, как солнце пурпурное Погружается в море лазурное и т. д. —
живое воспоминанье о том, как дряхлый русский грелся в коляске на солнце «под пленительным небом» Южной Ита лил (не Сицилии). Фамилия этого старика — граф Чернышев».
Граф Чернышев, который здесь упомянут, очевидно, князь А. И. Чернышев, более двадцати лет бывший николаевским военным министром, позднее — председателем Государственного совета. Своей головокружительной карьерой он был прежде всего обязан жестокому и подлому поведению в пору декабрьского восстания 1825 года и после него. Некрасов, видимо, недаром обронил презрительное— «герой». На счету Чернышева было и такое «геройское» дело, как руководство казнью декабристов. Сейчас установлено и еще одно обстоятельство. В то время, когда было написано стихотворение, в «роскошных палатах», в доме, находившемся почти напротив петербургской квартиры Некрасова, из окон которой поэт наблюдал сцену у «парадного подъезда», жил министр государственных имуществ М. Н. Муравьев, будущий кровавый усмиритель польского восстания; оно произойдет через четыре года после создания стихотворения, в 1863 году. Поэт выступил в роли своеобразного пророка, заклеймив не только вешателя прошлого, но и вешателя будущего: кличка «вешатель» после 1863 года прочно прикрепилась к Муравьеву.
Однако образ, созданный в стихотворении, много шире своих реальных прототипов да во многом иной и по сути. Это уж никак не фигура николаевского чиновника. Это скорее барин, сибарит, погруженный в роскошь и негу. Недаром обычно и называют его вельможа, хотя самим Некрасовым он так нигде не назван. И именно этот образ не случаен. Такой образ не только противостоит контрастному образу крестьян, но, хотя совершенно в другом роде, ему соответствует. В нем тоже есть предельное обобщение, грандиозность. Нравственной высокости крестьян не только противостоит, но и соответствует глубина нравственного падения вельможи. Здесь есть единство меры, уравнявшей эти образы масштаб. Что же помогло Некрасову создать такой характер вельможи? В русской истории был период, который еще Белинский определял как век «вельможества». Это XVIII век, точнее, век Екатерины. И была литература, которая это время разнообразно и полно выразила. Некрасов очень тонко реставрирует такую литературу и ее главную форму —оду, вызывая тем самым к жизни образ целой эпохи — XVIII век. И образом этой эпохи, масштабом ее характеризует своего вельможу.
Есть в стихотворении и еще одна поэтическая традиция-песенная, скорбная. Она определяет звучание третьей части. Отрывок стихотворения со слов «Назови мне такую обитель...» недаром стал одной из любимых песен революционной, демократической, особенно студенческой, молодежи. Здесь музыкален весь его строй, проникнутый песенным лиризмом. Уже в первом стихе этой последней части задана ее тема, и не только идейно-смысловая, но и музыкальная — «Родная земля!». Сразу возникшая тема - «Родная земля» как бы покрывает собой, вбирает в себя весь последующий, казалось бы, чисто эмпирический материал: поля, дороги, тюрьмы, рудники, овины, телеги и домишки, подъезды судов и палат (здесь и подъезд, о котором было рассказано, стал одним из сотен). Тема эта— «Родная земля» — не дает такому материалу рассыпаться, остаться простым перечислением. Реализованная в нем, она его осеняет и сообщает ему значительность. Мотивы песни, чисто русской, народной, национальной, подчас очень ощутимо вторгаются в авторское повествование. Есть здесь и обычно отличающие народную поэзию повторы («стонет он... стонет он») и внутренние рифмы, тоже очень характерные для народной поэзии («по полям... по тюрьмам»). В первой же строке словом «застонет» задан музыкально-эмоциональный тон всей этой части — песни-стона. Слово «стонет» поддерживает его, многократно и ритмично повторяясь. Как бы самый стон, много раз возникая, нарастает на одной томительной ноте:


Главная.
Биография.
Поэзия.
Услуги.
Статьи.
Зар. Писатели.
Ссылки.
Контакты.
- 1 - 2 - 3 - 4 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 - 12 -