Copyright 2010 © All rights reserved. Design by melina-design.com
Поэзия - свет души человеческой...
Юлия Варшам
Exclusive Poetry Collection
Главная.Поэзия.Биография.Услуги.Рус. Писатели.Статьи.Арм. Писатели.
Главная.
Биография.
Поэзия.
Услуги.
Статьи.
Зар. Писатели.
Ссылки.
Контакты.
 
ТРИЛОГИЯ "ДЕТСТВО", "ОТРОЧЕСТВО", "ЮНОСТЬ"


  Вот в "Детстве" "в комнату вошел человек лет пятидесяти, с бледным, изрытым оспою продолговатым лицом, длинными седыми волосами и редкой рыжеватой бородкой. Он был такого большого роста, что для того, чтобы пройти в дверь, ему не только нужно было нагнуть голову, но и согнуться всем телом. На нем было надето что-то изорванное, похожее на кафтан и на подрясник; в руке он держал огромный посох. Войдя в комнату, он из всех сил стукнул им по полу и, скривив брови и чрезмерно раскрыв рот, захохотал самым страшным и неестественным образом. Он был крив на один глаз, и белый зрачок этого глаза прыгал беспрестанно и придавал его и без того некрасивому лицу еще более отвратительное выражение". И повсюду здесь неразрывны юродивый Гриша и то, как подействовал он на мальчика Николеньку, как навсегда остался в иртеньевском сознании. Ведь и в огромности посоха, и в чрезмерной раскрытости рта, и в страшной неестественности хохота, и в отвратительном выражении некрасивого лица... в равной мере обнаруживают себя и сам юродивый, и реакция на него Николеньки, сохраняющаяся во взрослом Иртеньеве. Одно с другим сливается нераздельно.
Так же это и с днем охоты: "День был жаркий. Белые, причудливых форм тучки с утра показались на горизонте; потом все ближе и ближе стал сгонять их маленький ветерок, так что изредка они закрывали солнце. Сколько ни ходили и ни чернели тучи, видно, не суждено им было собраться в грозу и в последний раз помешать нашему удовольствию". Не герой появляется "на фоне" какого-то отдельного от него состояния природы, где-то рядом с нею, но словно бы сам он ее с собою вводит, и вводит в той степени, в какой она явилась фактом его душевных переживаний.
Углубляясь в реальность, Толстой сберегал целостность, воссоздания ее в искусстве, чему служила новая наполненность, новая емкость рождавшихся еще в трилогии изображений.

ВОЕННЫЕ РАССКАЗЫ. "УТРО ПОМЕЩИКА"

  Мы уже отметили выше, что военные рассказы Толстой стал писать одновременно с первой своей повестью. Они сопутствовали трилогии и дальше, вплоть до публикации в 1866 году завершившей ее "Юности".
Исследуя в повестях трилогий путь нравственного формирования человека, писатель обнаруживал, как трудно даются людям даже при самых высоких и чистых их устремлениях самосовершенствование, душевный и духовный рост. Как одно из серьезнейших препятствий в этом смысле виделось ему отсутствие необходимой выдержки и стойкости.
Собственные впечатления Толстого этой поры связаны были по преимуществу с поведением людей в условиях боевых действий. Эти свои впечатления он и стал разрабатывать в военных рассказах, не доверяя никаким готовым понятиям, устанавливая заново, что же такое стойкость, дается ли она человеку принадлежностью к определенному кругу, образованностью и т. д. и т. п. Так и появились у. Толстого один за другим такие военные рассказы, как "Набег", "Рубка леса", "Разжалованный".
Когда же писатель попал в Севастополь и принял участие в событиях Крымской кампании, значение военной темы в его творчестве существеннейшим образом расширилось. Уже 2 ноября 1854 года, еще по пути в Севастополь, Толстой записал в дневнике: "Велика моральная сила русского народа. Много политических истин выйдет наружу и разовьется в нынешние трудные для России минуты. Чувство пылкой любви к отечеству, восставшее и вылившееся из несчастий России, оставит надолго следы в ней. Те люди, которые теперь жертвуют жизнью, будут гражданами России и не забудут своей жертвы. Они с большим достоинством и гордостью будут принимать участие в делах общественных, а энтузиазм, возбужденный войной, оставит навсегда в них характер самопожертвования и благородства". О том, как быстро и решительно углублялся в это время под воздействием происходившего толстовский взгляд на вещи", позволяет судить хотя бы тот факт, что меньше чем через месяц после приведенной записи, 28 ноября 1854 года, писатель в том же дневнике пометил: "Россия или должна пасть, или совершенно преобразоваться. Все идет навыворот, неприятелю не мешают укреплять своего лагеря, тогда как это было бы чрезвычайно легко; сами же мы с меньшими силами, ниоткуда не ожидая помощи, с генералами, как Горчаков, потерявшими и ум, и чувство, и энергию, не укрепляясь, стоим против неприятеля и ожидаем бурь и непогоды, которые пошлет Николай Чудотворец, чтобы изгнать неприятеля... Грустное положение - и войска, и государства".
Начала эпичности прорастали у Толстого неотделимо от дальнейшего углубления психологического анализа. Вот в "Севастополе в мае" мы видим, как неумолимо проявляет себя стихия войны, как вроде бы теряет перед ее лицом всякое значение любой отдельный человек. Но краткое сообщение о смерти одного из эпизодических персонажей рассказа, убитого на месте осколком, соседствует с подробнейшей передачей того, что успел подумать, перечувствовать, вспомнить в одно лишь последнее мгновение своего земного бытия этот вполне заурядный Праскухин, со сколькими другими людьми он ощутил себя внутренне связанным, и открывается, как бесконечно наполнена, как неизмеримо богата отдельная человеческая жизнь сама по себе, какой бы ни выглядела она со стороны.
Соединение общей картины событий и пристального вглядывания в конкретного частного человека принесло Толстому в "Севастопольских рассказах" небывалую стереоскопичность изображений. Это завоевание по-новому продолжилось в повести "Утро помещика" (1856), сменившей у писателя неосуществленный замысел "Романа русского помещика".
Отзываясь об "Утре помещика" сразу же по появлении повести в печати, И. Г. Чернышевский отметил, как последовательно расширяется кругозор художника - теперь писатель уже входит и в крестьянскую избу. Однако еще более важным оказалось для критика иное - то, что он обозначил следующими словами: "...Граф Толстой с замечательным мастерством воспроизводит не только внешнюю обстановку быта поселян, но... их взгляд на вещи. Он умеет переселяться в душу поселянина...". Уже в первых произведениях Толстого великого революционера обнадеживала открытая художником способность человека к безграничному внутреннему развитию и совершенствованию. Сейчас, с "Утром помещика", эта надежда получала новые опоры и подкрепления, ведь оказывалось, что человеку, во всяком случае обладающему художническим даром, доступен "взгляд", далеко не совпадающий с его собственным, что возможность "переселяться в душу поселянина" для людей совсем иного воспитания, положения в обществе и т. п. отнюдь не заказана. Да и герою повести, князю Дмитрию Нехлюдову, к литературе никак непричастному, приходит в финале "мысль: "Зачем он не Илюшка". Свершения искусства оплодотворяли и питали в самом точном смысле этих слов наиболее передовые устремления времени.

РОМАН С "ЧИСТЫМ ИСКУССТВОМ"

  Переход Толстого от "Севастопольских рассказов" и "Утра помещика" к идее "чистого искусства" по первому впечатлению представляется почти невероятным. А между тем это было именно так, и меньше года разделяет публикации "Утра помещика" и "Люцерна".
Собственно, уже и в "Севастопольских рассказах" и в "Утре помещика" писатель поделился горьким и тяжким своим разочарованием. Трудный час Севастополя не изменил состояния русского общества. Нехлюдов, который проявил готовность покинуть город, университет и пойти но крестьянским дворам, так и не узнал, чем может он помочь мужику, и ни одним из его мужиков не был понят. Вот и приходилось теперь Толстому взывать к силам вечным - к природе, к художеству, к благу семейных союзов и обращать к ним свои создания. У Толстого этот "ход" никак не был бегством от действительности, но, напротив, свидетельством намерения во что бы то ни стало на нее повлиять да еще почти отчаянной ставкой в этом отношении на искусство.
Именно в "Люцерне", открывающем у Толстого полосу его увлечения "чистым искусством", толстовское обличение чрезвычайно усилилось и обострилось. Как раз здесь писатель впервые открыто и дерзко отверг привычные представления о важном и неважном в истории и объявил событием громадного, даже исключительного исторического значения тот факт, что сто человек, слушавших нищего певца, не дали "ему ничего и многие смеялись над ним". Надежду же на людское пробуждение художник черпал в том, что в момент, когда певец пел, те самые люди, которые потом от него отвернулись, слушали его самозабвенно: искусство, пусть и ненадолго, заставило сытых обывателей замереть и прислушаться. В "Альберте" Толстой рассказал, как способность создавать высокие художественные творения может сочетаться в человеке с крайним и губительным для него самого неблагообразием, которое, однако, не является помехой порывам и восторгам вдохновения.


Главная.
Биография.
Поэзия.
Услуги.
Статьи.
Зар. Писатели.
Ссылки.
Контакты.
1 - 2 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 - 12 - 13