Copyright 2010 © All rights reserved. Design by melina-design.com
Поэзия - свет души человеческой...
Юлия Варшам
Exclusive Poetry Collection
Главная.Поэзия.Биография.Услуги.Рус. Писатели.Статьи.Арм. Писатели.
Главная.
Биография.
Поэзия.
Услуги.
Статьи.
Зар. Писатели.
Ссылки.
Контакты.
 
"ВОЙНА И МИР"


Торжество России в 1812 году над Наполеоном оказывалось необходимым писателю, как имевший место в историческом прошлом, к тому же недалеком, реальный факт счастливого разрешения острейших противоречий и всеобщего неблагополучия. Обретенное тогда людьми внутреннее согласие с собою и друг с другом утверждалось в его глазах как пример и урок той поре, когда Толстой начинал писать свою "книгу о прошедшем". Он прямо обращал ее к 60-м годам и брался установить, чем вообще в конечном счете всегда живут люди, верил, что может "заставить любить жизнь в бесчисленных, никогда не истощимых всех ее проявлениях", как выразится он в письме 1865 года к П. Д. Боборыкину.
Люди "Войны и мира" появляются на страницах книги в "составе" широкого, охватывающего их всех движения.
Даже отдельный человек, сам по себе, несет тут в каждый момент внутренне бесконечное множество связей с бог знает каким числом других людей, знакомых и вовсе не известных ему. И потому так органична, так естественна и необходима редкостнейшая населенность толстовской книги.
Вот князь Андрей, смертельно раненный при Бородине. "Он вспомнил Наташу такою, какою он видел ее в первый раз на бале 1810 года, с тонкою шеей и тонкими руками, с готовым на восторг, испуганным, счастливым лицом, и любовь и нежность к ней еще живее и сильнее, чем когда-либо, проснулись в его душе. Он вспомнил теперь ту связь, которая существовала между им и Анатолем Курагиным, он вспомнил все, и восторженная жалость и любовь к этому человеку, наполнили его счастливое сердце». Погруженный, казалось бы, совершенно и исключительно в себя, князь Андрей в самой глубине души открывает неотделимость свою, своей судьбы от жизней иных, нерасторжимость существующих, неуклонно развертывающихся, действенных в нем "сопряжений".
Даже в Николае Ростове, как ни узок остается этот человек, Денисов, и Александр I, и Наполеон не только ветречаются как его, Ростова, разновременные впечатления. Все вместе они, по-своему, в Николае Ростове "сходясь", выводят все-таки его к многосложности происходящего.
"Ростов долго стоял у угла, издалека глядя на пирующих. В уме его происходила мучительная работа, которую он никак не мог довести до конца. В душе поднимались страшные сомнения. То ему вспоминался Денисов со своим изменившимся выражением, со своей покорностью и весь госпиталь с этими оторванными руками и ногами, с этой грязью и болезнями. Ему так живо казалось, что он теперь чувствует этот больничный запах мертвого тела, что он оглядывался, чтобы понять, откуда мог происходить этот запах. То ему вспоминался этот самодовольный Бонапарте со своею белой ручкой, который был теперь император, которого любит и уважает император Александр. Для чего же оторванные руки, ноги, убитые люди? То вспоминался ему награжденный Лазарев и Денисов, наказанный и не прощенный. Он заставал себя на таких странных мыслях, что пугался их".
Ростов здесь тоже, как и князь Андрей, наедине с собой. Но как неотделимо его состояние от его связи с другими людьми, близкими и совсем далекими!
Короленко был прав, когда утверждал, что Толстой, как никто, поднимал в своем воображении сразу множество лиц. Он мыслил как художник связями их между собою, "совместностью" их судеб.
История входит у Толстого с первых же страниц "Войны и мира" внутренним состоянием и отношениями между собой вымышленных лиц на вечере у Анны Павловны Шерер, их разговорами о гриппе в Москве, появлением самого слова "грипп" в их обиходе...
Пушкин еще мог одновременно с "Капитанской дочкой" писать о той же поре исторический труд (пусть с художническими "прорисовками") - "Историю Пугачева". Для Толстого такое было уже невозможно. Для него только проникновение в "диалектику души" обыкновенных людей и было единственным средством освоить историю.
Совсем не парадокса ради повторял творец "Войны и мира", что "узел" книги, где обрисованы Бородино, совет в Филях, пожар Москвы, Кутузов и Наполеон, - увлечение Наташи Анатолем Курагиным. В полной отданности Наташи после охоты, после удивительной ее пляски у дядюшки, одним лишь сиюминутным своим желаниям - источник невозможной вроде бы встречи ее в самой себе с Анатолем Курагиным, для которого только подобные желания и существуют.
С такой поглощенностью человека самим собою несовместима причастность его к общему. Утвердись, восторжествуй такое отпадение от общего - и истории пришлось бы уступить место хаосу, потому что тем самым она, по Толстому, потеряла бы свои основания, покоящиеся в совместности частного бытия всех людей. Наташе удается спастись от возникшей уже было перед нею катастрофической перспективы, а Наполеон со своим своеволием терпит поражение - и для Толстого это "значит", что истории не пропасть, что в самом главном своем она "остается".
Нераздельность частного существования каждого и жизни всех наиболее решительно в «Войне и мире» отстаивается образом Каратаева, особой его художественной природой.
Как и Наташа, Каратаев тоже руководим отнюдь не расчетом, не разумом. Но в стихийных его побуждениях, в полную противоположность Наташе, нет и ничего своего. Даже во внешности его снято все индивидуальное, а говорит он пословицами и поговорками, запечатлевшими в себе лишь общий опыт и общую мудрость. Нося определенное имя, имея свою биографию, Каратаев, однако, в полной мере свободен от собственных желаний, не существует для него ни личных привязанностей, ни хотя бы инстинкта охраны и спасения своей жизни. И Пьер не мучается его смертью, притом что свершается это насильственно и у Пьера почти на глазах.
Наделен Каратаев именем древнего философа Платона - так Толстой прямо указывает, что вот это-то и есть самый высокий "тип" пребывания человека среди людей, участия в движении времени, истории.
Образ Каратаева вообще, пожалуй, наиболее непосредственно "сопрягает" в книге "картины жизни" с рассуждениями Толстого самого широкого охвата. Здесь открыто сходятся, взаимно "высвечивая" друг друга, искусство и философия истории. Философская мысль тут прямо внедряется в образ, "организует" его, образ же животворит собою, конкретизирует, заземляет ее построения, ищет им собственно человеческую оправданность и подтверждение.
Сам Толстой, говоря в одной из редакций эпилога "Войны и мира" о "большинстве... читателей", "которые, дойдя до исторических и тем более философских рассуждений, скажут: "Ну, опять. Вот скука-то", - посмотрят, где кончаются рассуждения, и, перевернув страницы, будут продолжать дальше", заключал: "Этот род читателей - самый дорогой мне читатель... от их суждений зависит успех книги, и их суждения безапелляционны... Это читатели художественные, те, суд которых дороже мне всех. Они между строками, не рассуждая, прочтут все то, что я писал в рассуждениях и чего бы и не писал, если бы все читатели были такие". И сразу же, вроде бы вполне неожиданно, продолжил: "...Если бы не было... рассуждений, не было бы и описаний".
Так создатель "Войны и мира" объяснял, что ввести истинный взгляд на историю было его неизменной целью, о достижении которой он постоянно и всячески заботился, самое же существо этого взгляда предполагало прежде всего развертывание "описаний". Историю ведь, по Толстому, сотворяла, придавая ей смысл и значение, вся жизнь всех людей, и уже поэтому "отступлениям" изначально суждено было оказаться беднее, уже "описаний", что и сам Толстой сознавал.
Современники 1812 года, наверное, больше всего другого изумлены были в "Войне и мире" как раз невозможностью отделить здесь частных людей, частное в людях от истории. "...В упомянутой книге трудно решить и даже догадаться, где кончается история и где начинается роман, и обратно", - недоумевал П. А. Вяземский в специально направленной против "Войны и мира" статье "Воспоминания о 1812 годе". "Если бы книга графа Толстого была написана иностранцем, то всякий сказал бы, что он не имел под рукой ничего, кроме частных рассказов..." - раздраженно восклицал А. С. Норов. А между тем Вяземский присутствовал при Бородине именно частным образом, почти совершенно так, как Пьер в "Войне и мире". Порицая Толстого, Вяземский называл "Войну и мир" "апелляцией на мнение, установившееся" о 1812 годе. Он по-своему был даже прав. Толстой в самом деле решительно переступал через привычные представления о том, кем, как и когда "делается" история.
В. Б. Шкловский в книге "Заметки о прозе русских классиков" верно заметил, что частная жизнь и события истории остро соотнесены друг с другом в таких европейских романах, как "Пармская обитель" Стендаля, "Ярмарка тщеславия" Теккерея, "Отверженные" Гюго. Но здесь утверждающийся "частный интерес" в качестве чуть не единственной подлинной реальности, в сущности, безоговорочно отводил историю как таковую.


Главная.
Биография.
Поэзия.
Услуги.
Статьи.
Зар. Писатели.
Ссылки.
Контакты.
1 - 2 - 3 - 4 - 6 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 - 12 - 13