Copyright 2010 © All rights reserved. Design by melina-design.com
Поэзия - свет души человеческой...
Юлия Варшам
Exclusive Poetry Collection
Главная.Поэзия.Биография.Услуги.Рус. Писатели.Статьи.Арм. Писатели.
Главная.
Биография.
Поэзия.
Услуги.
Статьи.
Зар. Писатели.
Ссылки.
Контакты.
 
"ВОЙНА И МИР"


Подобная тенденция сыграла на Западе роль огромную и прогрессивную. Конечно же, не случайно обогатила она мировую литературу великими романами, в числе которых и названные. Однако устремления и традиции собственно эпические тут отступали. И Бернарду Шоу будет казаться, что Толстой тоже "смотрит на мир из-за кулис политической и общественной жизни", настолько все иное будет для него тут исключено.
Но у Толстого общая жизнь, ее внутренние скрепы отнюдь не потерялись. Здесь утверждался иной, особый путь, которому были уже в России свои поразительные предвестия. И А. А. Фет в письме Толстому по выходе "Войны и мира", сказав как будто то же, что потом скажет Шоу,-"Главная задача романа - выворотить историческое событие наизнанку", - продолжит, однако, эту фразу таким образом, что сразу станет явственным коренное различие между толстовской книгой и современными ей историческими романами Запада. В "задаче" "Войны и мира" Фет увидел рассмотрение исторических событий "с сорочки, то есть рубахи, которая к телу ближе и под тем же блестящим общим мундиром у одного голландская, у другого батистовая, а у иного немытая, бумажная, ситцевая". В понимании Толстого Фетом выказывала себя та самая линия развития, которая позволила "Войне и миру" сложиться в особенном ее качестве, прорасти и перерасти на "романной" основе в эпопею нового времени.
О "Войне и мире" даже недостаточно сказать, что здесь князь Андрей, Пьер, Наташа, Николай Ростов и многие, многие другие "рядовые", вымышленные, частные лица совершенно неотъемлемы от исторической жизни России.
Неудачу первой войны с Наполеоном у Толстого определяют, "образуют" незнание Пьером, что ему делать с собой, его женитьба на Элен, которой он в тяжком душевном кризисе по-французски объясняется в любви, любви на самом деле не испытывая, проигрыш Николая Ростова Долохову, его позорное поведение с отцом, первое горькое поражение князя Андрея, которому приходится расстаться со своими наполеоновскими упованиями...
А потом, перед Бородином, Пьер уже сможет сблизиться с ополченцами и быть принятым ими, князь Андрей един в своих чувствах с Тимохиным и со "всяким русским" и сам это сознает... Бородино в книге самым непосредственным образом вырастает из нового душевного состояния, нового душевного "уровня" подавляющего, решающего большинства людей России.
Когда Николай Ростов в страшном для него сражении оказался лицом к лицу с французами, "ему вспомнились любовь к нему его матери, семьи, друзей". Частная жизнь, собственные его привязанности и живые "накопления" торжествуют в человеке, когда приходит трудный час, и этим-то и "обеспечивается" восходящее движение истории. Князь Андрей при Аустерлице совершил подвиг. Он бросился вперед со знаменем и увлек за собой дрогнувший было батальон. Но вот он упал сраженный. И разочаровался в Наполеоне. Однако когда он стал бредить, в его "горячечные представления" вступили "мечтания об отце, жене, сестре и будущем сыне"... Хотя отношения с отцом и сестрой были ему нелегки, а жену он не любил... При Бородине на батарее, куда попадает Пьер, чувствуется "одинаковое и общее всем, как бы семейное оживление", солдаты "приняли Пьера в свою семью", "присвоили себе"...
Так силы частной жизни людей, домашних отношений, семейной близости предстают и в исторических событиях, в историческом действии самыми безусловными. Соответственно любой из деятелей исторических проходит у Толстого испытание мерою частного человека как единственно обязательной для всех.
Наполеону, погубившему многие тысячи людей, приведшему к катастрофе собственную армию, вменяется в особую вину то, как ведет он себя перед портретом сына и как играет именем матери. Точней, в поведении Наполеона перед портретом сына или в его кокетничании именем матери император французов "содержится" в "Войне и мире" уже весь, со всеми его историческими деяниями.
Кутузов заслуживает у Толстого признание как полководец, потому что мы видим: старик этот имеет право посылать других на смерть, не себя он стремится вознести, не свою волю продиктовать истории, но чутьем угадывает, как следует, надлежит ему сейчас в его положении поступить.
Раздетый Наполеон оказывается разоблаченным. Кутузова, который у А. Михайловского-Данилевского в его известном Толстому "Описании Отечественной войны" при появлении посланца с сообщением об уходе Наполеона из Москвы сидит в сюртуке, Толстой заставляет лежать, "облокотившись на руку". Он у Толстого говорит с явившимся офицером "тихим старческим голосом, закрывая распахнувшуюся на груди рубашку", а лицо его, когда он выслушал донесение, "сощурилось, сморщилось", чего ни у Михайловского-Данилевского, ни в каких-либо других источниках начисто нет. И все это оправдывает и возвышает в Кутузове, остающемся неизменно просто человеком, "только" человеком, и полководца. Кутузов и как полководец занимает, по Толстому, в общем движении людей лишь одно из мест, нисколько и ни в чем не превосходящее все другие.
Сплетая историю с частным существованием всякого из людей, автор "Войны и мира" стремился утвердить тип общественного развития, основанный на самых простых и непреложных проявлениях человеческого бытия. А рядом Чернышевский в "Что делать?" устанавливал, насколько действительно новы "новые люди", подвергая их проверке ситуациями опять же в первую очередь частных отношений...
Так с разных сторон отстаивалось литературой 60-х годов человеческое содержание в историческом процессе, уничтожалась грань между историческим романом и любой иной "разновидностью" большой повествовательной формы, решительно сближались друг с другом образность искусства и отвлеченно-философская мысль.
А. В. Амфитеатров в своей книге о "Войне и мире" "1812 год. Очерки из истории русского патриотизма" писал: "...поздно пришедший в наши библиотеки лично, без псевдонимов, С. Г. Волконский - давний и хороший друг каждого русского человека, не чуждого знакомства с отечественной литературою. Мы знали если не его самого, то его нравственный портрет и идеи в Андрее Болконском". И действительно, вряд ли даже известное сходство фамилий (Болконский - Волконский) не несет в себе связи героя Толстого с тем, с кем сам Толстой был знаком, к кому выказал несомненный интерес и кто так во многом нравственно напоминает князя Андрея.
Откроем, однако, записки С. Г. Волконского хотя бы там, где он рассказывает о получении Аннинской ленты. "Не утаю, - рассказывает Сергей Волконский, - что, получив Аннинскую ленту, едва произведенный в генерал-майоры, я был очень обрадован этим награждением и чистосердечно сознаюсь в малодушестве своем, а именно, получив ленту около вечера, я так любовался ею, что, ложась спать, ее повесил на стул, поставленный насупротив меня, с тем, чтобы до сомкнутая глаз любоваться ею". Сколько еще трогательного простодушия в этом поступке будущего героя-декабриста, сколько и в самом деле чистосердечности в позднейшем его признаний!
В глазах творца "Войны и мира" и простодушие, и наивная чистосердечность обретали, пожалуй, еще большую (или, точней, более острую) значимость. Наверное, во многом именно за эти качества он и Николая Ростова поставит, как будто неожиданно, достаточно высоко, хоть и не сможет не дать ему при этом малой душевной подвижности. Но как далеки окажутся и простодушие, и наивность от князя Андрея, как, если угодно, недостижимы для него! А сменит их совсем иное, чем когда-то у Волконского, напряжение душевных исканий. И если Волконский, будучи осужден, потеряет свои награды с горечью, то князь Андрей сам придет к отказу от всякой славы людской. Но будет во всем этом и утрата прежней непосредственной энергии жизни, которая именно у Толстого окажется уже в очень большой цене.
"Войной и миром" обнаруживалось, как не могло сохраниться все прежним, тем, что было у начала века, в людях России. И открывалось при этом, как не должно было то, прошлое, потеряться. "Сопряжением" воссозданного с воссоздававшимся "Война и мир" и утверждала единство истории, единство жизни.
Когда Денис Давыдов уходил в партизаны, в этом было очень много от безудержного романтического порыва и совсем мало от сознательного намерения поднять народную войну. В письме Багратиону сам Давыдов так объяснял свое стремление к партизанским действиям против французов: "Вам известно, что я, ставя место адъютанта вашего... и вступая в гусарский полк, имел предметом партизанскую службу и по силам лет моих, и по опытности, и, если смею сказать, по отваге моей". Сожалея впоследствии о партизанской поре, оставшейся позади, он задавался вопросом, звучавшим так: "Но отчего тоскую и теперь о времени, когда голова кипела отважными замыслами и грудь, полная обширнейших надежд, трепетала честолюбием изящным, поэтическим?". Преобладание здесь повсюду именно романтического порыва и романтической же разочарованности очевидно.


Главная.
Биография.
Поэзия.
Услуги.
Статьи.
Зар. Писатели.
Ссылки.
Контакты.
1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 7 - 8 - 9 - 10 - 11 - 12 - 13