Copyright 2010 © All rights reserved. Design by melina-design.com
Поэзия - свет души человеческой...
Юлия Варшам
Exclusive Poetry Collection
Главная.Поэзия.Биография.Услуги.Рус. Писатели.Статьи.Арм. Писатели.
Главная.
Биография.
Поэзия.
Услуги.
Статьи.
Зар. Писатели.
Ссылки.
Контакты.
 
"ВОЙНА И МИР"


Но независимо от собственных побуждений Давыдова, или Сеславина, или Фигнера их действия в 1812 году помогали развертыванию уже тогда широкого и массового движения, того именно движения, которое, по острому впечатлению Наполеона, шло сменить собою бурную и громкую роль ярких и увлеченных собою личностей. И "Война и мир" своим соотнесением Денисова или Долохова, с одной стороны, с Тихоном Щербатым или старостихой Василисой, с другой, осуществляла самый этот процесс.
Когда Софья Андреевна Толстая или сестра ее, Т. А. Кузминская, настаивали на том, что они описаны в "Войне и мире", у них были к тому свои основания: для того изображения семьи и дома Ростовых, какое мы находим в книге о 1812 годе, Толстому действительно нужны были какие-то опоры и в его современности, его собственный семейный уклад, сложенный в 60-е годы, немало в этом смысле для него значил.
В XIX столетии искусству со все большими усилиями приходилось добывать органичность и полноту своих отношений с действительностью. Но при этом оно и со все большей и все более целенаправленной энергией отстаивало собственно человеческие связи между людьми, развязывало те потенциальные социалистические ресурсы в их общении и общности, которые позволяют участвовать в этих последних "индивидам как таковым" по известному выражению К. Маркса.
У Толстого еще трилогия "Детство", "Отрочество", "Юность" развертывала действенность всего процесса человеческих общений. "Война и мир" ведет в этом смысле дальше. Здесь обновляющие возможности взаимоувлечения, вообще взаимодействия людей при живых "контактах" их друг с другом выразили себя с энергией небывалой и чрезвычайной.
Не воспринимая подчас в полной мере (по разным причинам) всей знаменательности и значительности "Войны и мира" в этом отношении, мы иногда и теперь радуемся тому, что князь Андрей якобы остается "бесполезен и ненужен" даже на Бородинском поле, или упрекая Толстого за то, что он "героев-дворян" "написал... возвышенно, слив самые светлые мысли членов многочисленной семьи Ростовых, семьи Болконских, Пьера Безухова и других с думами народа о России, о борьбе против интервенции, избавил героев от чувства собственничества...". И тогда получается, что сила даже самых глубинных и широких человеческих общений вовсе и не может быть столь действенной, как это утверждается "Войной и миром", что последняя вроде бы и не стала сама тоже силой в совершавшемся и назревавшем дальше движении русской жизни.
На самом деле "Война и мир" и с этой стороны оказывалась движением жизни сквозь немалые препятствия к собственным своим ресурсам.
Люди начала XIX столетия и впоследствии не без гордости вспоминали о замкнутости жизни в свое время. "...К чести моего времени, скажу, - говорила одна из них, - что тогда... неравные браки не были так часты, как теперь. Каждый жил в своем кругу, имел общение с людьми, равными себе по рождению и по воспитанию, и не братался со встречным и с поперечным...".
Другая в письме убеждала приятельницу, явно этому радуясь, что сразу же по возвращении в освобожденную Москву ее жителей деление на "кружки" в светском обществе совершенно восстановилось. "Общество по-прежнему,- писала она, - делится на множество кружков, которые один с другим не находятся в сношении; каждому из этих кружков нет дела до того, что происходит в остальных".
Но декабристы на следствии много говорили уже о том, как собственный опыт общения с миром заставил их пересмотреть привычные представления, сблизил друг с другом, как логика совместного участия в тайных союзах вела их дальше.
В "Войне и мире" после 1812 года в лысогорском доме мы встречаем, "как в каждой настоящей семье... несколько совершенно различных миров...". И породнившихся Пьера и Николая Ростова разводят в разные стороны политические разногласия. Ростов не в состоянии ни понять, ни даже услышать того, что говорит ему Пьер. Между ними - стена.
И все-таки в тех же Лысых Горах "совершенно различные миры", "каждый удерживая свою особенность и делая уступки один другому, сливались в одно гармоническое целое". И только особые, политические разногласия лишают Пьера и Николая Ростова внутренних путей друг к другу. И даже в жестоком сражении, захваченный доблестью чужих солдат, Багратион кричит им, сейчас своим врагам: "Браво!"
Сильно двинутые 1812 годом особое самоощущение и новая мера энергии каждого в "составе" свободно возникающего целого в дальнейшем, при Толстом, развертывались и нарастали. По бесконечно широкому фронту утверждалось восприятие непредустановленной, подвижной, свободной связи людей как особой и даже исключительной силы, "Воина и мир" принесла здесь немало от себя.
В середине 30-х годов вышли "Походные записки артиллериста" Ильи Радожицкого, содержавшие впечатления этого офицера в пору Отечественной войны. Судя по этим запискам, самые заурядные участники событий 1812 года не оставались внутренне неподвижными, вступая в новые для них и непривычные "контакты" с населением тех мест, где они оказывались.
Радожицкий рассказывает об удивлении и удовольствии общения, пришедших к нему и его товарищам в австрийской деревне. Он помнит свое впечатление. Но этим все здесь и ограничивается.
Уже давно замечено, что от указанного момента в "Записках..." Радожицкого тянутся нити к утренней встрече в деревне Зальценек толстовского Николая Ростова с немцем - хозяином дома и двора, где он находится на постое, и к его знаменитому возгласу: "Und vivat die ganze Welt!" Как много, однако, дает тут "Война и мир" от себя!
Ростов возвращается в деревню Зальценек с фуражировки "в тот самый день, когда в главной квартире все было поднято на ноги известием о поражении Мака". Но и в это тяжелое утро живые общения людей идут своим чередом - и делают свое дело!
Хозяин-немец, выглянув из коровника, где он "вычищал навоз, вдруг увидел Ростова". Лицо его от этого "просветлело". Он "весело улыбнулся и подмигнул", приветствуя молодого человека. Николай Ростов обратился к нему со словами, которые тот часто говорил: "Hoch Osterreiche! Hoch Russen! Kaiser Alexander hoch!"
Но тут радость общения уже вступила в собственные права и повлекла обоих дальше. "Немец засмеялся, вышел совсем из двери коровника, сдернул колпак и, взмахнув им над головой, закричал: "Und die ganze Wilt hoch!"
Ростов сам, так же как немец, взмахнул фуражкой над головой и, смеясь, закричал: "Und die ganze Welt!" Хотя не было никакой причины к особенной радости ни для немца, вычищавшего свой коровник, ни для Ростова, ездившего со своим взводом за сеном, оба человека эти со счастливым восторгом и братскою любовью посмотрели друг на друга, потрясли головами в знак взаимной любви и улыбаясь разошлись..."
Да, "не было никакой причины к особенной радости...". Но два человека сошлись ранним утром и потянулись друг к другу при всей друг от друга далекости. И обоим стало радостно. И оба прорвались тут, заражая и ведя друг друга, к "счастливому восторгу и братской любви".
Из просто передаваемого Радожицким благожелательного, но при этом и спокойно-размеренного удивления одних людей другими "Война и мир" с ее энергией связывания времен, утверждения единства процесса жизни добывает возможность и реальность возникающего мгновенно живого устремления двух навстречу друг другу. Устремления, в котором оба заражающе друг на друга действуют. Вынесенные начальной фразой о поражении Мака и о том, что происходило тогда же "в главной квартире", на простор истории, этот порыв и прорыв людей, друг другом ведомых, оказываются порывом и прорывом книги Толстого к самому глубинному внутреннему "механизму" и одновременно к самым существенным перспективам хода жизни.
Николай Ростов и немец-хозяин хоть и далеки, но не враждебны друг другу. Однако вот схваченного в оставленной русскими войсками Москве и обвиняемого в поджогах Пьера приводят к "Аракчееву Наполеона" - маршалу Даву, "известному своей жестокостью". Даву поглощен делами, раздражен, и Пьер с его судьбой для него вовсе не существует. Но в какое-то мгновение "Даву поднял глаза и пристально посмотрел на Пьера. Несколько секунд они смотрели друг на друга, и этот взгляд спас Пьера. В этом взгляде, помимо всех условий войны и суда, между этими двумя людьми установились человеческие отношения. Оба они в эту одну минуту смутно перечувствовали бесчисленное количество вещей и поняли, что они оба дети человечества, что они братья".
Пусть тут же, отвлеченный адъютантом, Даву забудет в Пьере человека и отвернется от него. Это мгновение, когда они "смотрели друг на друга", вместе «перечувствовали бесчисленное количество вещей» и так вместе же поднялись, ведя друг друга до высоты "детей человечества", было!
В действительности же, стоящей, как известно, за этой сценой "Войны и мира", Даву, поглядев на задержанного и приведенного к нему В. А. Перовского, готов был и хотел послать того на смерть, и только честное свидетельство адъютанта, что Перовский не тот, за кого его Даву принимает, спасло Перовского от гибели. Искусство здесь с удивительной явственностью и силой как бы совершенно непосредственно брало на самое себе производство форм человеческого общения и общности.


Главная.
Биография.
Поэзия.
Услуги.
Статьи.
Зар. Писатели.
Ссылки.
Контакты.
1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 8 - 9 - 10 - 11 - 12 - 13