Copyright 2010 © All rights reserved. Design by melina-design.com
Поэзия - свет души человеческой...
Юлия Варшам
Exclusive Poetry Collection
Главная.Поэзия.Биография.Услуги.Рус. Писатели.Статьи.Арм. Писатели.
Главная.
Биография.
Поэзия.
Услуги.
Статьи.
Зар. Писатели.
Ссылки.
Контакты.
 
"АННА КАРЕНИНА"


А Толстой, погружаясь во внутреннее состояние Анны как будто бы полностью, улавливал у героини и ее "улыбку, волновавшуюся между губами и глазами". И это волнение улыбки "между губами и глазами" подчеркивает несводимость жизни человека к одним лишь "состояниям", как бы полно и сложно они ни изображались.
Именно несводимость. Потому что волнующаяся "между губами и глазами" улыбка по самому своему существу не может быть только "сигналом", "проявлением" чего-то происходящего в сознании, как очень скоро станет это с воспроизводимой подробностью у Пруста, что тоже будет строго направлять и ограничивать искусство во взгляде на человека - здесь уже сугубым психологизмом.
Анна встречает Вронского на вокзале железной дороги. С железной дорогой связаны начало их отношений, потом сцена в Бологом, наконец, гибель Анны. Так железная дорога приобретает в романе, что неоднократно отмечалось, достаточно определенный символический смысл. Однако та же характеристика состояния Анны в железнодорожном вагоне, которую мы выше приводили, заземляет "воспаривший" символ: здесь передано, помимо прочего, физиологическое и психологическое ощущение непривычно быстрого по тем временам движения в поезде, что и не позволяет символике стать особым пластом, особой сферой отвлеченности.
И мужик, неоднократно возникающий в страшных видениях Анны, соотнесен в романе с теми мужиками, что косят с Левиным, с Федором, с Фоканычем...
В "Анне Карениной" нет того свободного разлива изображения, какой был в "Войне и мире". Толстого здесь словно бы тянет всякий раз в какую-то одну из сторон, каждая из которых настойчиво заявляет свои особые права. Каждая уже дает где-то рядом с Толстым или вот-вот даст новое, отдельное направление в искусстве. Направление частное и частичное. Но Толстой не уходит ни в один из тупиков. Уже обособлявшиеся тенденции художественного развития он еще удерживает вместе, хоть и рвутся они в разные концы. Его главное устремление - то самое, что было и в "Войне и мире": помогать людям "полюблять жизнь", как он сам тогда это обозначил.
Как же достигалось высокое художественное равновесие в "Анне Карениной"?
В первых черновиках будущего романа Анна была нехороша собой, ее манеры были грубы, даже вульгарны. И вольно или невольно она выглядела тут едва ли не прежде всего неизбежной и даже необходимой жертвой собственной своей грубой природы.
В Анне окончательного текста страсть "зажигает кровь". В устремленности своей к Вронскому она остановиться не в состоянии. Испытав перед лицом подступившей смерти ужас близости с "обоими Алексеями", она и после этого опять бросится к Вронскому, оставив мужа, оставив сына, без которого, как ей прежде казалось, она не могла жить.
Но тут все это уж никак не потому, чтоб она была дурна, изначально порочна. Здесь другое: в Анне - при искусственности многого и многого в ее жизни с Карениным - как раз уцелела, не пропала живая сила чувств. И она, эта живая сила, вырывается сразу же, еще на вокзале в Москве, избытком "чего-то".
При этом стихия трагического в природно-естественных проявлениях человека ощутима в "Анне Карениной" повсеместно. И относится это не к одной Анне.
Скачки - высший подьем, высший взлет природно-естественного во Вронском. Он слит здесь совершенно с прекрасным существом Фру-Фру. Слит, как тоже совершенное в своем роде создание природы.
"В то самое мгновение, как Вронский подумал о том, что надо теперь обходить Махотина, сама Фру-Фру, поняв уже то, что он подумал, безо всякого поощрения, значительно наддала и стала приближаться к Махотину с самой выгодной стороны... Вронский только подумал о том, что можно обойти и извне, как Фру-Фру переменила ногу и стала обходить именно таким образом.
Следующие два препятствия, канава и барьер, были перейдены легко, но Вронский стал слышать ближе сап и скок Гладиатора. Он послал, лошадь и с радостью почувствовал, что она легко прибавила ходу, и звук копыт Гладиатора стал слышен опять в том же прежнем расстоянии.
Вронский вел скачку..." Вел, опережая соперников и будучи первым в своем союзе с Фру-Фру. И уже: "Браво, Вронский!" - послышались ему голоса.
Но человек и платит за особое свое место в природном мире. Платит цену страшную.
В Фру-Фру в природном ее деле нет сбоя и ограничений: "Канавку она перелетела, как бы не замечая. Она перелетела ее, как птица..." А Вронский за движением лошади "не поспел". Движение обрывается, и он стоит на земле перед еще живым и погубленным им удивительным существом. За высшим взлетом природности, естественности Вронскому, оказалось, не угнаться.
Может, так это только с Вронским? Левин едва ли не во всем Вронскому противоположении не случайно промелькнувшая было в черновиках дружеская связь между ними до окончательного текста романа не дошла. Но и у Левина тоже есть свои и тоже завершающиеся драматически минуты полного, совершенного сближения с природой, с природным существом - с собакой Лаской на охоте, когда оба действуют, чувствуют вместе и солидарно. Краски мира тут для постоянно мучающегося, сомневающегося Левина вдруг предельно чисты и просты: "месяц... как облачко белел на небе"; "синева трав перешла в желтоватую зелень"; "дым от выстрелов, как молоко, белел по зелени травы"...
Охота приносит удачу... И сразу же после счастливой этой охоты Левин "почувствовал себя сброшенным с высоты счастья, спокойствия, достоинства в бездну отчаяния, злобы и унижения", "все и всё стали противны ему". Его настигла ревность. Именно теперь, и в особенно унизительных формах.
Очевидно, человек так "обработан" уже всем историческим процессом, так включен в многообразие и многосложность собственно человеческих отношений, охватываемые Толстым, что даже краткие мгновения полной слитности исключительно с миром природного выводят его из обязательной для него ныне многомерности и неизбежно оборачиваются растерянностью, смятением, бедой.
В "Войне и мире" все герои сразу и легко заражались общим увлечением охотой, и законы естественности торжествовали, пусть и ненадолго, но вроде бы безраздельно в каждом. Однако именно это пробуждение "природного" начала в Наташе Ростовой приводит ее к сближению с Анатолем Курагиным, героиня обнаруживает "курагинское" в самой себе. Выйдя, выскочив вполне из условностей мирской суеты, она заодно выпала и из человеческой связи людей друг с другом, оказалась перед катастрофой.
В "Анне Карениной" Толстой видел перед собою своих современников, еще более утончившихся в индивидуальном человеческом развитии. И убеждался, каких срывов стоят им моменты поворота к одной только природе вне и внутри себя.
Так выяснилось, что, замыкая человека на природном, натурализм не только ограничивал реальность, но и, в сущности, уходил от важнейших ее противоречий. Толстой же бесстрашно шел за жизнью во всей ее сложности.
Демократически настроенные современники "Анны Карениной" с недоумением и огорчением восприняли тот факт, что в центре толстовского романа 70-х годов оказалась женщина, жизнь которой так и не выходит за пределы света. С чрезвычайной резкостью высказались об этом Некрасов, Щедрин, неоднократно и не менее резко выступал народник Ткачев...
Уже в наши дни выражались сожаления о том, что у Толстого, в отличие от поэмы Некрасова "Кому на Руси жить хорошо", не обрисованы бедствия пореформенного крестьянства и его протест.
К этому можно добавить, что слой интеллигенции, состав участников освободительного движения к 70-м годам в России настолько демократизировались, что свет в это время уже отнюдь не был средоточием образованности и тем более источником вольномыслия. Когда-то Белинский, сетуя на "изысканность" Печорина, в статьях о "Евгении Онегине" произнес панегирик светскому воспитанию: оно единственное тогда давало возможности хоть относительно свободного формирования человека. При Толстом все уже было иначе. И повествования о происходящем в свете опустились до уровня романов Авсеенко, поставлявших скучающим барыням и барышням беллетристическое чтение о "красивых переживаниях". Доживала эта тема затем в "киношке" предреволюционных лет, уже окончательно себя исчерпав.
Но в обращении Толстого к судьбе Анны проявился едва ли не максимальный по той поре, истинный демократизм. Ведь героиня Толстого, для которой никакой другой среды и жизни, кроме как светская, просто не существует, заходит в своих поступках так далеко, что это становится угрозой для всего существующего склада отношений. Столкновение героини со светским ее окружением предстает в романе "Анна Каренина" совсем по-особому. Свет тут проявляет себя не только ханжески и лицемерно. За светом у Толстого стоят все, любые объединения людей, исключающие возможность свободного проявления личности в контактах с каждым из "других" и с обществом в целом. Таким образом, низвергнутым на ступень светских пересудов, светской молвы становилось отныне не что-нибудь частное и локальное, но господствующая мораль всех выказавших себя доселе форм жизнеустройства. Подлинная же нравственная требовательность все больше сосредоточивалась именно в личности, в ее самооценке, - это так и в Анне, и в Левине, и в Каренине, и даже во Вронском...


Главная.
Биография.
Поэзия.
Услуги.
Статьи.
Зар. Писатели.
Ссылки.
Контакты.
1 - 2 - 3 - 4 - 5 - 6 - 7 - 8 - 10 - 11 - 12 - 13